У меня есть эта девочка в красном. Это я, но не я сейчас. Это я прошлая. Где-то начиная с совсем юного возраста — какой-то подросток с хвостиком.

Одна из моих последних работ — где я вообще синяя. Потому что это вызвало у меня ассоциацию с мамой. Мама у меня по своей натуре холодная женщина. У неё очень интересная работа — она шьёт одежду, потрясающий мастер. Как человек, любящий своё дело, она чаще всего выбирает работу, а не время с детьми. Такая холодная мама.

У меня есть работа, посвящённая ей, где она — мама синего цвета. А я такая розовенькая лежу, смотрю на неё. Она сидит и читает книгу. Я помню, с каким восхищением смотрела на неё в тот момент. Какую радость испытывала, когда видела, что мама не работает, а просто лежит, читает, наслаждается жизнью и ничего не делает.

А потом в какой-то момент я признала и в себе эту холодность. Что вообще-то мне тридцать четыре года, у меня нет детей, и мне шикарно. У меня потрясающая работа, у меня прекрасная жизнь. Я поняла, что очень похожа на маму. У неё была возможность, в отличие от других матерей, не терять себя. Отдавать себе право не терять свою личность, оставаться собой.

И когда я написала эту картину, где уже я лежу такая же синяя, — это о принятии. Впервые я себя изобразила не в красном одеянии, а в этом синем, каком-то взрослом. При этом там остаётся розовенькое лицо, розовенькие ручки — такая тёпленькая. Красное платье у меня трансформировалось — сейчас уже без платья. Всё.

Этот пёс, волк — не знаю, как угодно его назвать — был таким клубком, который я распутывала. Всё началось с работы «Гром», в которой я начала изучать себя, свою тёмную сторону. Я изучала и изучаю славянскую мифологию, и волк с собакой, да, они немножко разделены, но оба на самом деле носят как негативный, так и позитивный характер. Собаку раньше не просто так не пускали в дом — считалось, что это грязное животное, которое питается падалью, которое агрессивное. То же самое с волками. И волк, и собака — считалось, что это животные, связанные с потусторонним миром. Не просто так в наших сказках персонаж путешествовал на волке. Это переход из одного мира в другой.

Эта работа посвящена воплощению тени: собака и волк — это одновременно то же, что и тень. Она носит как негативный, так и позитивный характер. Но негативный — только в том случае, если вы её не приручили. Как только вы её приручаете, она становится вашим другом, вашим главным защитником. Тем, кто вас всегда спасёт.

Этот пёс — он не плохой и не хороший. Он нейтральный. Хотя многие считают их и хорошими, и плохими. С какой стороны посмотреть — как и всё в этой жизни. Я его никогда не определяю — ни как собаку, ни как волка. Потому что они как-то едино у меня сплелись. Он может стать и волком, и доброй верной собакой.

Когда мне было лет семь-восемь, у бабушки с дедушкой была собака. Я встала напротив этой собаки, напротив Грома. Не знаю, что меня заставило. Я очень хорошо помню этот день. Помню свои эмоции, помню себя изнутри. Когда он меня укусил, у меня появилось какое-то осознание, что я сама виновата. Я как будто впервые в жизни себя поняла. Поняла, что я контролирую себя. До этого я была ребёнком, которым командуют родители. А это был как будто мой первый рывок во взрослую жизнь. Я сделала что-то, чего делать не стоило, но всё равно сделала. Я понесла за это свою плату. Но я почувствовала в этом свою силу — что я могу совершать неправильные поступки. И в этом моя свобода. Я могу поступать так, как хочу. И даже получать за это наказание. Неважно — это мои решения.

Образ русалки у меня полностью спроектирован. Он не ссылается ни на какую конкретную культуру. Потому что русалки в славянском мире — они вообще нагие. Они не имеют хвостов. У нас только фараонки имеют хвосты — они были представлены на юге, использовались только в мореходстве. Наши русалки нагие. Поэтому они у Пушкина на ветвях сидят. В основном они обитали на перекрёстках, в полях. И это в основном утопленные девушки.

У меня русалка классическая, скандинавская. Просто чтобы была разница между реальным персонажем и мифическим. Я, к сожалению, не религиозный человек, но в Бога верю, и хотела дать этому свою собственную форму. Потому что мне никакая существующая форма не подходит. Я хотела найти свою, честную. Потому что я вижу в своей вере что-то и языческое, и православное, и психологическое. Мне близка мысль, что, возможно, всё у нас в голове. Мы сами это формируем.

Эта русалка символизирует у меня всё, что мы не можем посчитать, определить, систематизировать. Всё бессознательное. Веру в Бога. Психологию. Всё что угодно. И точно так же — всё это может как лечить, так и калечить.

У меня два персонажа — они не негативные и не позитивные. Они просто обладают разными энергиями. Одна — более высшая, духовная, расслабленная, больше о доверии к миру, к жизни. А вторая — более контролирующая. Земная и духовная энергия. Вот так они у меня разделены.

У меня было платье. Я помню, что максимально круто чувствовала себя как девушка. В детстве я была очень женственная. Я себя очень сильно любила. Считала себя невозможной красавицей, умницей. Вообще лучше всех. Я помню этот возраст. И помню, что у меня был сарафан с ромашками. Это был тот самый возраст, когда я была на пике своей женственности. Мне было лет шесть — а я была на пике своей женственности. У меня был этот сарафан. И я его обожала. Мне казалось, что я в нём максимально красивая, чудесная. Полностью сложенный пазл. Идеально. Я его затаскала до дыр.

И вот эта ромашка во мне отпечаталась. Причём я этот сарафан просто помню — не потому что он был где-то на фото. Нет, я просто помню это платье. Помню его на ощупь, помню фасон. Вообще всё.

Поэтому ромашка для меня — напоминание о том, что люди иногда теряют всё на протяжении жизни. Когда ты не совсем уверена в своей женственности, привлекательности. Ты меняешься, взрослеешь. Появляются люди, которые заставляют тебя сомневаться в своей внешности. И вот эта ромашка — для меня символ того, что нужно просто держать её всегда при себе. Это мой якорь: я уже была уверена в себе. Я уже обладала этой способностью — верой в себя, в свою значимость. Я знаю, как это. И через ромашку я как будто возвращаю себя к этому чувству. Вспоминаю, как это было, как я себя чувствовала, вела, какое у меня было настроение. Эта ромашка — символ безусловной любви. Потому что безусловную любовь мы можем дать только сами себе. Никто больше не может.

Ещё у меня есть образ шахматной доски — французского пола. Это как посмотреть. И на самом деле это такая подсказка. Подсказка о том, что даже если на картине нет каких-то персонажей, это всегда очень важно. Это значит, что на самом деле персонаж есть — и что происходит какая-то незримая борьба. Она может быть спрятана, может быть неактивна, может проходить пассивно, но борьба какая-то происходит между чем-то и кем-то. Это такая подсказка. И тут уже можно подумать: если ты видишь эту шахматную доску — интересно, а с чем борьба происходит у автора? Что там может быть?

Ещё очень важный символ в моих работах — семечки подсолнуха. У меня был сложный этап, когда началось СВО. Я очень тяжело это переживала. Первая работа, которую я тогда написала, была посвящена моему папе. Я пыталась найти в себе какую-то силу, какой-то покой. Стала вспоминать, где чувствовала себя спокойно, комфортно. Вспомнила, что это были субботние и воскресные дни, когда папа был дома. Мы с ним смотрели «Дискавери», очень любили фильм про динозавров. И он чистил нам семечки и кормил нас ими.

Для меня это проявление заботы, тепла. Было очень безопасно, всё было в порядке. Как-то прямо хорошо. Когда я писала эту работу, пыталась вернуть себя к этому состоянию.

А потом я поняла, о чём на самом деле эти семечки. О том, что когда у тебя есть эти отношения с папой, когда он тебя очень сильно любит, когда ты чувствуешь эту любовь — особенно когда девушки чувствуют такую сильную любовь — это невероятная сила. Это как семечки. Он не просто чистит семечки, а как будто сажает семена. И они во взрослом возрасте дают свои плоды.

Я это ощутила. Поэтому этот символ будет ещё часто повторяться в работах — он для меня очень важный.

Есть ещё одна работа — «Блюдечко с голубой каёмочкой». Там тоже есть эти семечки. Они там как раз о взаимоотношениях женщин и мужчин, о женской энергии.

Ужик у меня конкретно взят — украден из славянской мифологии. Я всегда любила змей. Не знаю почему. Всё детство просила у мамы змею как домашнее животное. Меня прямо всегда тянуло к змеям, я их безумно любила.

А потом, когда я изучала славянские мифы, оказалось, что если у тебя ужик живёт под крыльцом, то это домовой. Его нельзя убивать. Его нужно максимум подкармливать молочком. Ни в коем случае не трогать. Это значит, что твой дом защищён.

И я просто решила: всё, он у меня будет обозначать символ дома. Когда действие происходит дома, этот символ будет как-то присутствовать. Если не очевидно, что я дома, и надо это обозначить, я его туда вплетаю.

Ковёр — это всё банально. Просто отсылка к советскому детству. Я советский ребёнок. Всё-таки я не зуммер. Ковёр — это для нас очень типично. Сейчас у зуммеров ковры вернулись в моду, такой ренессанс ковров происходит.

Но важно понять, что для нас возвращение ковров — совсем другая эмоция по сравнению с новым поколением. На уровне психологии эти эмоции невозможно сравнить. У нас это отсылка к нашему небогатому детству. Чаще всего всё-таки небогатому, потому что у тех, у кого было обеспеченное детство, этих ковров не было. А ковры были у тех, кто рос как я — в относительно средней благополучности.

И ты немножко прикольно возвращаешься, но и вспоминаешь, как ел этот сухой дошик и это был твой обед. Очень странное чувство. Одновременно в нём нет благополучности. Есть и грусть, и радость — когда видишь эти ковры. Сложные ощущения. Поэтому я очень люблю их использовать.

Ива у меня чаще всего связана с детством, где-то до девяти лет. Потому что я росла в ивовой роще. Рядом с домом было много ив. Я из Миасса, а в Миассе, поскольку много болот, очень много ив растёт. Много ассоциаций, связанных с ивами.

В целом это всегда задумчивое, таинственное настроение. Но не тёмный лес, а такое, знаете, горное лесное озеро, утро, шесть утра, и такая тишина, начало дня. Начало моей жизни. Что-то связанное с началом — как будто всё замирает. Замерло — и вот что-то начинается.